28 авг 2015 в 22:00 — 9 лет назад

48. Буренина Евгения. СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ С ПУЛЕЙ В ТЕЛЕ (76)

Тема: Лепельщина без прикрас     Сегодня: 1, за неделю: 2, всего: 1519

 Родилась в 1928 году в деревне Заболотье (полсвижское) Лепельского района. Большую часть трудовой деятельности работала бухгалтером в колхозе, Лепельском городском потребительском обществе. Живёт в Лепеле.

Родилась я в разгар коллективизации. И уже через год отец, Прокоп Савельевич Нарбут, получил назначение организовать коммуну в деревне Двор-Поречье, возле местечка Камень. Поселились в бывшем панском имении Софьи Снарской. Но дело в коммуне не пошло, и папу перевели в Губино заместителем председателя организовывать колхоз «Чырвоны сцяг», возглавил который Кочан. Хозяйство развивалось успешно. Перед войной власти приняли решение возвратить папу в Двор-Поречье для организации колхоза «Полымя». В него вошли деревни Двор-Поречье, Поречье, Островно и Черёсово.

Началась война. Она и стала причиной моего повествования. Дело в том, что намедни из моего бедра хирург достал немецкую пулю. Семьдесят лет я носила её в своём теле.

Но обо всём по порядку.

Всей семьёй подались мы в эвакуацию. В Смоленской области на Соловьёвой переправе через Днепр на паром погрузили военные машины, повозки беженцев, домашний скот, людей. Посреди реки началась суматоха. Наш конь испугался, попятился назад, телега упала в реку и его повлекла за собой. Нас люди втащили на паром. Уже безлошадными дошли кое-как до Калуги. А там мужчинам-беженцам объявили мобилизацию. Папа сказал, что от неё нигде не спрячешься и пошёл воевать. Мама поразмыслила, что лучше возвратиться на оккупированную родину, чем подаваться с пятью детьми в неизвестность. Повернули обратно. В одной из деревень председатель колхоза, старичок, посоветовал остаться у них работать, чем переходить линию фронта. Так и сделали. Помогал он нам во всём.

Когда деревню захватили, мы заявили оккупационным властям о своём желании возвратиться в Беларусь. Немцы приветствовали возвращение беженцев на запад, поэтому выдали нам справку, в которой старостам населённых пунктов предписывалось по нашему требованию предоставлять лошадь с повозкой для проезда до следующей деревни. Приказ выполнялся беспрекословно, но с продолжительными поисками гужевого транспорта. Поэтому ожидали мы его только для длительных переходов километров в десять длиной. А когда до деревни, где предполагался ночлег, оставалось каких-то полдесятка километров, шли пешком, чтобы не создавать лишних проблем себе и старостам.

Два месяца находились в дороге. В Двор-Поречье пришли на Коляды 1942 года. Наши квартиры, как мы называли панский дом, были заняты немцами под склад. Недалеко, в Двор-Черёсово, жили родители мамы, Трофим Герасимович и Прасковья Владимировна Золотухо. У них и поселились. Мой дядя Фёдор, до войны окончивший восемь классов, ушёл в партизаны. А меня мама сделала партизанской связной, о чём я даже не подозревала. Значит, дело было так.

Наложит мне мама в корзину бутылок с самогонкой и приказывает отнести в Боровку знакомым парням Гуще и Носику из Двор-Поречья, которые до войны были колхозниками в папином колхозе. Там они забирают самогонку, а в качестве платы кладут в корзину немецкие конфеты вроде леденцов, сложенные один на один и скрученные бумагой в трубочку. Принесу их в Двор-Черёсово, а мама развернёт одну трубочку и угостит меня и остальных сестрёнок.

Я всё время думала: куда мама столько конфет девает. Только потом догадалась, что вместе с настоящими конфетами мне в корзину подпольщики кладут завёрнутые в конфетные фантики патроны, а мама их передаёт партизану Двореку, которому удобно было посещать крайнюю от леса нашу хату. Патроны, видимо, Гуща и Носик воровали, работая у немцев в Боровке. А разоблачила я подпольную деятельность своей матери случайно: решила украдкой съесть одну сборную конфетку - их же много, мама не догадается. Развернула фантик, а там патроны. Сразу всё поняла, ведь мне было уже 14 лет.

И вот несу я в очередной раз выменянные на самогонку конфеты, уже зная, что они из себя представляют на самом деле. На велосипеде навстречу едет полицай, а винтовка всё время спадает из-за спины на бок. Он её отбросит назад, а она снова назад свесится. И надо же такому случиться, что как раз напротив меня раздаётся взрыв. Я ощущаю резкую боль в виске, хватаюсь за него рукой и чувствую, что она тоже сильно болит. Кровь заливает лицо, руку, но я замечаю, как неподвижно лежит в кювете полицай, упавший туда вместе с велосипедом. Голова его представляет какое-то красное месиво.

Случилось это возле теперешней деревни Подсобное. На том месте тогда стоял один дом, и называлось оно Мшки. В нём находился немецкий пост. Оттуда выскочили немцы, спрашивают, в чём дело.

- Полицай в меня выстрелил, - говорю.

Засомневались они в моём ответе, один отвёл меня на пост, а двое пошли к окровавленному полицейскому. Возвратившись, перевязали мне раны и предложили подвезти на мотоцикле до Камня. Я бы может и согласилась, если бы не патроны в корзинке. А так подумала: вдруг по дороге вздумают проверить содержимое. Отказалась, заверив, что чувствую себя хорошо, дойду сама. Они сели на мотоцикл и поехали без меня.

Это потом я узнала, что случилось на самом деле. Как мне рассказали, стволы винтовок закупоривали специальными клапанами, чтобы предотвратить попадание дождя, мусора. Полицай, отбрасывая винтовку назад, нечаянно нажал на курок. Спусковой механизм сработал, выхода заряду не было, и он разорвал ствол. Кусками металла самому снесло часть черепа, а мне достались два осколка. Сидели они неглубоко, и я сама вытащила их пальцами ещё до перевязки. Во время неё раны болели, но я, стиснув зубы, ни звука не проронила, не переставая думать о патронах в лукошке. На всю жизнь остались у меня отметины того разрыва ствола винтовки.

Баба знала, куда меня мама послала, поэтому начала тревожиться из-за моего длительного отсутствия, даже вышла встречать под Витебское шоссе. Как увидела меня, обмотанную бинтами, так и села на колени, обессиленная нервным напряжением.

Ох и отлупила баба тогда свою дочку ручкой ухвата. Била и приговаривала:

- Сама с ума сходишь, так хоть дитя не трогай.

В 1943 году немцам стало известно, что дядя Федя воюет в партизанах. За это деда с бабой арестовали и увезли аж в Витебск на следствие. Нас не тронули, поскольку фамилия была другая - Нарбут. Но потом их отпустили. Пришли домой месяца через два, поздней осенью. О возвращении родителей передали Феде, и он решил забрать их в партизанскую зону, которая находилась в Ушачском районе. Нам уже сообщили, чтобы встречали Федю. Мама с бабушкой наготовили клёцок. Ожидаем.

Вдруг мама услышала, как что-то ляскает за окном. Не Федя ли? Но бабушка заподозрила неладное. Мама решила выйти на улицу разведать обстановку, взяла для прикрытия вёдра с пойлом для коровы, открыла дверь и сразу же была сбита на землю ударом немецкого офицера. Зашёл он в хату и начал осматривать все углы. Ничего не тронул, только приказал до утра на улицу не выходить.

Не заснув, просидели в ожидании рассвета. Ещё в утренних сумерках заметили, как из Губина верхом на лошади пробирался к Двор-Черёсово молодой парень. На полном скаку залетел в деревню, увидев немцев, развернулся, но по нему уже открыли огонь трассирующими пулями. Падает конь. Парень, всё сильнее хромая, пробует отходить на окраину деревни, но, в конце концов, падает.

С замиранием сердца мы наблюдали, как его обступили немцы, стали вырывать из рук винтовку. Бедолага не отдавал её, так один немец стал толочь его прикладом, который, как мне казалось, отскакивал от тела, будто от мячика. Потом обезоруженного, израненного и избитого человека за ногу потащили в деревню.

Всех жителей Двор-Черёсово согнали в одну хату. Через окно видим, как на возах везут тазик с нашими клёцками, застреленных свиней, коров, кур.

Народу столько было согнано в хату, что один другому на ноги наступали. Чтобы уберечь свои босые пальцы, я залезла на сундук. Вдруг кто-то крикнул: «Ложись». Все, как могли, быстро попадали. Я же замешкалась, слезая с сундука. В этот момент на улице раздалась пулемётная очередь, и я ощутила лёгонький укол в бедро. Больно не было. Только почувствовала, как по ноге что-то потекло. Рядом мама уже встала с пола. Спрашиваю, как она.

- Ничего, - отвечает.

- А я ранена, - говорю.

Подивились, что отчётливо видна рана на входе пули, а выхода её нет. И я даже не хромаю. Может, как вошла, так и вышла? Какими-то лохмотьями перевязали рану. Вскорости всех отпустили, а мы с мамой начали разбираться, откуда прилетела ранившая меня пуля. Оказалось, что она прошила стену, две спинки деревянной кровати и уже на излёте вошла мне в мышцу, не дотянув до кости. Наверное, тут же и выкатилась обратно.

Потом узнали, что паренёк на лошади был партизанским разведчиком. Его пустили первым разведать, есть ли в Двор-Черёсово немцы, а небольшой отряд ехал следом. То ли пленённый разведчик рассказал, то ли сами немцы это установили, но именно за связь с партизанами решили расстрелять или же сжечь сельчан. Спасло нас то, что бургомистр местечка Камень по фамилии, кажется, Кляшторный (утверждать не буду, может, ошибаюсь) уговорил немцев не убивать людей, поскольку среди согнанных в одну хату были его родичи.

Вечером всё же пришёл Федя и всех нас увёл в партизанскую деревню Латышово. Но и там жилось несладко. Каждый день прилетали вражеские самолёты бомбить и жечь партизанские деревни зажигательными бутылками, ящиками. Спасаясь, люди всю зиму прятались по шесть-семь семей в каком-то отдалённом строении, которое не привлекало внимание лётчиков. Спать из-за тесноты ложились, где попало. Переступали друг через друга, стараясь не зацепить третьего. А весной началась блокада.

С партизанами мы не пошли, а вместе с коровами переселились в кусты. Жили под открытым небом. Дождь льёт, а мы спим, прикрывшись мокрыми лохмотьями, или спрятавшись под телеги. Ужас.

Прятались от шальных пуль, снарядов, мин, а не от немцев, поскольку они знали наши укрытия, но нас не трогали. Однажды только пришли в лесной лагерь, отобрали молодых девчат и погнали в Лепель. Трое суток продержали в концлагере, который находился на территории послевоенного госпиталя, а потом отправили в деревню Закаливье. Там поселили в специально построенные дощатые бараки. В обязанность вменили пилить доски и выстилать ими расквашенные майскими дождями 1944 года колеи, чтобы техника не буксовала. Тогда мы не знали, что немцы отступают, а наши совсем близко, за Витебском.

На ремонте дороги я заболела тифом. Немцы, как только заметили это, немедленно увезли меня в докшицкую деревню Кадлубище. Там никто не жил, хаты стояли пустые, но почему-то тифозных свозили в баню и бросали на выживание. Большинство умирало. Я выжила. Сговорилась с четырьмя другими девочками, и мы спокойно пошли домой - тифозных не охраняли. В Лепеле переночевали под кустом возле недавнего нашего концлагеря. Баба в каменской Слободке дала нам поесть.

Куда же мне идти? Вряд ли наши возвратились в Двор-Черёсово. В Двор-Поречье меня приютят довоенные соседи. Уже возле поворота на Улу мне встретилась знакомая баба. Искренне обрадовалась, руками всплеснула:

- Ай, Женечка! Иди в Губино. Там твои.

Наших пустил к себе совершенно чужой человек. Сожалею, что забыла фамилию. Кличка у него была Кулачонок. У него был сын Петя, врач, убит за связь с партизанами. Жили у доброго Кулачонка до и после освобождения, поскольку деваться нам было некуда - Двор-Черёсово полностью сожгли партизаны, чтобы немцы в него не ходили, сразу после нашего ухода в партизанскую зону. Имение помещицы Софьи Снарской в Двор-Поречье сожгли немцы перед отступлением. Но нам повезло.

В 1946 году возвратился с войны пять раз раненный папа. Его снова поставили председательствовать в колхозе «Полымя». Поставил он хату на месте сожжённого имения.

До войны я окончила пять классов. После войны пошла сразу в седьмой. После его окончания поступила в Лепельское педучилище. Учиться нам с подругой Анной Беляк было стыдно. Городские девушки ходили нарядные, а мы - в довоенных и военных обносках. Мне мама купила на базаре немецкие ботинки на железных неснимаемых подковах, дала папину довоенную куртку, которая всю войну у бабы с дедом на стене провисела. Больше на огородное чучело была похожа, чем на девушку. Поэтому после полутора лет учёбы вместе с Аней бросили училище. А если говорить откровенно, то причиной стало классическое методическое выражение насчёт правописания мягкого знака после буквы «ж»: уж замуж невтерпёж. Мужчин было мало (война побила), можно было на всю жизнь бобылкой остаться. И я не прогадала. Пошла работать телефонисткой на почту в Камень. В Боровку наслали вывезенных из Германии военных. Жили в палатках, шалашах. Помогали колхозам в уборке урожая. Вот в папином колхозе и нашла я себе шефа на отгрузке зерна - на два года старшего за себя младшего лейтенантика родом из Казахстана, Николая Фёдоровича Буренина. Из-за меня не поехал учиться в Ленинград по военной линии. Ушёл из армии. Работал вторым секретарём Лепельского райкома комсомола, инструктором райкома партии, председателем колхоза имени Крупской с центром в Матырино, председателем колхоза в деревне Завечелье (теперь Ушачского района). Я там работала бухгалтером и заочно училась на двухгодичных курсах бухгалтеров при Минском институте народного хозяйства.

Здоровье мужа начало подводить, и он переехал в Лепель. Работал директором райзагконторы, я - бухгалтером в городском потребительском обществе. Дали нам дом, построенный на бывшей территории райзага. Так и отработали до пенсии. Умер муж 21 год назад.

Но повествование-то своё я начала из-за просидевшей 70 лет в моем теле пулемётной фашистской пули, а о ней самой мало сказала. Продолжу.

Сразу после ранения мы с мамой решили, что пуля вошла в худые мышцы и сама по себе выкатилась тем же путём. Я её совсем не ощущала. Только после войны, моясь в бане, я вдруг нащупала под кожей бедра твёрдый предмет. Случилось так, наверное, потому, что вконец исхудала от послевоенного голода, и на мне остались только кожа да кости.

Говорю маме, что пуля во мне сидит та, которой была ранена осенью 43-го. Та пощупала. Действительно что-то есть. Но ведь ничего иного быть не должно. Значит, пуля.

Что делать? Подумали-подумали и решили, что никаких мер, пока бедро не болит, предпринимать не нужно.

На протяжении 69 лет я не ощущала пулю в теле. Стала стареть, больше сидеть, поскольку заболели ноги. Вот и стала пуля мне мешать. Хорошо прощупывалась. Я бы сама её вырезала, если бы могла видеть то место. Но взгляд его не доставал. Пошла к хирургу и заявила про пулю. Конечно, медики были удивлены. Сделали рентгеновский снимок, который их убедил в подлинности моего устного заявления. Сделали местную анестезию. Я была при памяти, когда пулю извлекали. На вопрос хирурга, как я себя чувствую, ответила, что лучше, чем он себя. Пулю подарили мне на память. Диагноз поставили: инородное тело в верхней трети правого бедра.

Хожу на перевязки. Слегка прихрамываю. Самочувствие хорошее.

Записано в 2014 году.



НРАВИТСЯ
СУПЕР
ХА-ХА
УХ ТЫ!
СОЧУВСТВУЮ







Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий




Темы автора





Популярные за неделю


69. Светлый путь. БЕГСТВО НА БОЛОТО. Шуневич Анатолий  — 5 дней назад,   за неделю: 175 





Яндекс.Метрика
НА ГЛАВНУЮ